Литературненько о политике

[Глокая Куздра]

Наверно каждому знаком нам... таких коментов фейерверк

Люди читают жопой. Жопой люди читают.
Люди в целом хорошие, но жопой читают они.
Дык ничего, что жопой. Главное, что читают
Можно читать и жопой, в жопе особый смысл…

Пишешь «я ем пельмени», казалось бы все понятно
Я! Ем! Пельмени! Дикси. Просто, как три рубля.
Но люди читают жопой, а значит в этих пельменях
Жопа всегда увидит что-то «очень своё».

«Зачем вы пишете это? Хвастаетесь, что богачка?
А в Африке голодают, стыдно должно быть вам»

«Зачем вы жрете пельмени! В пельменях коровки и свинки
Вы жрете коровок и свинок, вы женщина — трупоед».

«Пельменями дразнишься, сууука… А мы сидим на диете,
Зато у нас будут мышцы, а тебя скоро бросит муж».

«Вот я покупаю пельмени только у бабы Тамары,
вот ее сайт, вот фэбэшка, а вот ее инстаграм».

«Что за хрень и откуда? Какая-то баба с пельменем…
Зачем вы пришли в мою ленту? Уйдите отсюда вон».

«Вот помню в пятидесятых… вот это были пельмени!
А нынче разве пельмени? Сталина нет на вас…»

«Пельмени — не русская пища. Видимо, вы еврейка!
Ну, или китаянка. А может быть вовсе мордва».

Я! Ем! Пельмени. Дикси. Но люди читают жопой.
Люди в целом хорошие. Но жопой читают они.
© Ляля Брынза

 

[Глокая Куздра]

Не нравится советская баланда?
Откушайте джихад и газават.
У Геббельса была не пропаганда,
А просто, извините, детский сад.

В Гвинее хорошо, цветет Уганда,
Да здравствует партийный аппарат.
У Геббельса была не пропаганда,
А просто, извините, детский сад.

Лаванда, помнишь, горная лаванда,
И больше нет уже пути назад.
У Геббельса была не пропаганда,
А просто, извините, детский сад.

Вольтера им подай и Жоржа Занда,
Как верно все сказал маркиз де Сад:
У Геббельса была не пропаганда,
А просто, извините, детский сад.

И в том, что натворила злая банда
Актер известный мало виноват.
У Геббельса была не пропаганда,
А просто, извините, детский сад.
Автор: Евгений Лесин

 

[Глокая Куздра]

Осень. Хочется. Могу.
Друг. Звонок. Сергей Шойгу.
Занят? Нет. Давай? Бегу.
Чемодан. Вокзал. В Тайгу.

 

[Глокая Куздра]

Глист, листая дней страницы,
Срать хотел на заграницу.
Он не Байрон, он – другой,
Он из жопы – ни ногой.

Друг мой! У глиста учись ты:
Вот пример любви к отчизне.
Как не била б жизнь-уродина,
Глист не покинет родину.

Вадим Егоров

 

[Глокая Куздра]

- Дєдка, я вас освабаждать прієхал, ти как памрьош, я твой дом куплю.
Алі Татар-заде
14 год ·
-- В далекому році, десь так дев'яносто шостому. Я почув по телевізору, як один мальчик з Сєвєра каже про свою мрію. Їх там питали, як вони бачать майбутню Росію, про що мічтають. І цей малюк каже:
"Я мрію про такую Росію, щоби сонце було вже у квітні, а не як зараз".
Старий налив стакан і продовжив.
-- Ми з бабою покійною подзвонили на те телебачення. Сказали, що приймемо того мальчика собі на квітень, а хоче - на інший місяць. В Криму, та не у моря. Але як хлопець справді хоче сонця, то в нас воно є.
Випив.
-- Він почав до нас приїжджати. Щороку був, потім школу закінчив. Звав мене дєдком, а бабу - баУшкой. Виріс високий, красивий. Від'ївся, як сам говорив, на наших яблуках. Хоча, що там наші яблучка.
Мовчанка.
-- Років десять його не бачив.
Павза.
Знов налив.
-- Приїхав у чотирнадцятому. У формі. В береті. Герой війни. "Дедка, я вас освабождать прієхал". Купив он там хатку, стара паспортиха ще коли померла. Каже:
- Дєдка, ти как помреш, я твій дом куплю.

RU

– В далеком году, где-то так девяносто шестом. Я услышал по телевизору, как один мальчик с Севера говорит о своей мечте.
Их там спрашивали, как они видят будущую Россию, о чем мечут. И этот малыш говорит: "Я мечтаю о такой России, чтобы солнце было уже в апреле, а не как сейчас".
Старик налил стакан и продолжил.
– Мы с бабкой покойной позвонили на это телевидение. Сказали, что примем того мальчика к себе на апрель, а если захочет – на следующий месяц. В Крыму, но не у моря. Но если парень действительно хочет солнца, то у нас оно есть.
Выпил.
– Он начал к нам приезжать. Каждый год был, потом школу окончил. Звал меня ддомом, а бабу – баушкой. Вырос высокий, красивый. Отъелся, как сам говорил, на наших яблоках. Хотя, что там наши яблочки. Молчание.
-- Лет десять его не видел.
Пауза. Снова налил.
– Приехал в четырнадцатом. В форме. В берете. Герой войны. "Дедка, я вас освобождать приехал".
Купил там хатку, старая паспортиха еще как раз умерла. Говорит:
- Деда, ты как умрешь, я и твой дом куплю.

 

[Злой шут]

В 118-ый день рождения Виктор Иванович проснулся рано.
В принципе день уже начинался неплохо.
Когда тебе исполняется 118 лет, проснуться — считай достижение.
Первым делом провёл техосмотр: разомкнул левый глаз — работает, затем правый — замутнён. Промыл, закапал — как новенький.
Согнул всё, что гнётся, что не гнётся — смазал.
Проверил передний и задний ход, провёл диагностику шеи.
Убедившись, что всё поворачивается и не хрустит, сделал два притопа, три прихлопа и начал новый день.

В восемь часов по расписанию ему звонили из Пенсионного фонда:
— Лидочка, здравствуйте, — прохрипел радостно в трубку именинник.
— И вам здрасти, Виктор Иванович, — грустно поприветствовала его Лидочка, — как ваше самочувствие?
— Не могу жаловаться, — улыбался в трубку старик.
— Очень жаль, Виктор Иванович, мне из-за вас уже пятый выговор в этом году! Сегодня тридцать лет, как вы перестали получать накопительную пенсию и перешли на государственную!
— Ну, простите. В этом месяце, я слышал, повышение?
— Да, повышение… — голос её сделался совсем печальным как у Пьеро, — а вы, часом, нигде на стороне не подрабатываете?! — решила она попытать удачу.
— Нет, к сожалению, денег мне хватает с головой.
— Жаль… Всего вам…— она не закончила фразу и положила трубку.

В девять часов Виктор Иванович, как обычно, садился завтракать со своим праправнуком, который с ним не жил, но всегда открывал дверь своим ключом.
Зайдя внутрь, он первым делом занимался замерами.
То кухню померит, то ванну.
Потом сидит — высчитывает материалы, прикидывает стоимость работ, рисует мебель.

Сегодня пришёл без рулетки — забыл.
— Возьми на серванте, — предложил Виктор Иванович, — от твоего деда ещё осталась, — грустно хихикнул он и налил заварку в чайник.
Мужчина лишь тяжело вздохнул и сел есть знаменитую яичницу прапрадеда.

В десять часов старик вышел покурить у подъезда.
— О! Иваныч, опять смалишь! А ты в курсе, что курение вызывает…— сосед осёкся, глядя на вполне себе живого старца, который курить начал в том возрасте, когда обычно помирают от того, что «вызывает».
— А мы вот в Москву собрались сегодня.
— А чего там делать?
— Покатаемся на метро, сходим на Красную площадь, на Ленина посмотрим, пока не закопали.
— А чего на него смотреть-то, Ленин как Ленин.
— А ты сам-то видел его?
— Да, он как-то приезжал к нам в село.
— В гробу?!
— Нет. В купе.
— Слушай-ка, а тебе сколько лет вообще?
— Восемнадцать исполнилось, — жевал старик губами фильтр.
— Да иди ты!..
— Ну да, я на второй срок остался.
— Ну, с совершеннолетием тебя тогда!
— Спасибо, — с этими словами Виктор Иванович возвратился домой.

В одиннадцать позвонил директор МТС и слёзно просил сменить тариф.
Тот, на котором сидел Виктор Иванович, существовал уже лишь из-за него одного и в пересчёте на современные деньги ничего не стоил, даже наоборот, МТС ему немного доплачивал.

В полтретьего по видеосвязи набрал старый друг и сказал, что к нему пришла какая-то странная женщина в чёрном и с триммером в руках.
— Подавленная какая-то, вся на нервах. Спрашивала, как у тебя дела, и почему ты не отвечаешь на её звонки? Почему не читаешь сообщения в WhatsApp. Просила о встрече. Плакала, истерила, оставила визитку и…, походу триммер, — показал он на инструмент в углу.

В пять часов Виктор Иванович появился в магазине.
В день рождения гипермаркет предоставлял скидку, равную возрасту.
Виктор Иванович взял торт, килограмм бананов и широкоформатный телевизор.
На сдачу он вызвал такси и грузчиков.

В семь часов позвонили из морга и попросили забрать, наконец, свой страховой полис и тапки.

В восемь приехали гости, Виктор Иванович накрыл на стол, включил новый телевизор, разлил вино.
Тосты были очень скупые.
Гости не знали, чего желать, потому просто вставали по очереди.

В десять часов приехала полиция, чтобы попросить вести себя потише, так как за стеной живут пожилые люди. Дверь им открыл именинник, вызвав у стражей порядка парадоксальный сдвиг восприятия.

Спать Виктор Иванович лёг ближе к полуночи, когда изнуренное празднеством большинство гостей разъехалось по домам и больницам. Улыбнувшись в пустоту, он снял с пальца и положил под подушку волшебное золотое кольцо, которое все эти годы продлевало ему жизнь.
На нём мелкими буквами была выгравирована магическая надпись, сделанная по заказу :
«Живи и радуйся».

Так он и делал.

Будем жить долго и счастливо! Отомстим нашему государству!

 

[Глокая Куздра]

Стихотворение © Артема Голикова:

Казахстанский елбасы
Удивительной красы,
Белорусский елбасы
Тоже сказочной красы

Но, конечно елбасее,
И румяней, и белее
Наш, российский елбасы.
Тот, что отравил трусы.

Вот он, в бронике помятом
На высоких каблуках
В чистом бункере опрятном
С кнопкой ядерной в руках

Шелкова породушка,
Масляна головушка,
Ко-ко-ко, да ко-ко-ко,
Победитель НКО.

Глазки белые,
Ручки смелые,
Мысли важные
Шутки страшные

Как увидит россиянин елбасы
От восторга сразу писает в трусы
Коли есть у россиянина трусы
Коль последние не отдал елбасы

Много рифм приятных слуху
Есть на слово елбасы:
Безнадега и разруха,
Деградация, непруха
Ложь, бездарность, показуха
Мракобесная движуха

И такое воровство,
И такое кумовство,

Но запомнят елбасы
Тем, что отравил трусы.

 

[Глокая Куздра]

​

Даже не сомневайтесь:
ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

КАК Я ТЕПЕРЬ ЖИВУ
В целом, я считаю, живу я неплохо.
Просыпаюсь поздно, потому что спешить некуда: Россию уже продал, и деньги еще есть. Еще полудрема колеблет границы новой реальности, а в мозгу сама собой, по привычке, начинает ворочаться какая-нибудь русофобская дрянь. Не принизить ли, например, думаю, подвиг советского народа в Великой Отечественной? Или, додремав, начать сразу с ревизии нашей прекрасной истории в целом?
Но к первой чашечке кофе - с малиновым, как правило, круассаном (если просыпаюсь в Париже) или сальмоновым бейглом с сыром "Филадельфия" (если доведется размежить веки где-нибудь в Ванкувере) - приоритеты проясняются, и я, не теряя времени, сразу приступаю к оскорблению ветеранов.
Дело это, надо вам знать, требует недюжинного мастерства и звериной ненависти к России, но всего этого у меня навалом, и к полудню ветераны бывают оскорблены поименно и по самое не могу - особенно те из них, которые пачкали пеленки, когда я выходил по возрасту из комсомола.
Ближе к обеду я как правило оправдываю нацизм. Нацизм, как теперь хорошо известно, особенно близок моей душе, и я счастлив, что могу наконец не скрывать это. Я включаю для настроения Вагнера - и начинаю исходить на свастики. Особенно люблю я заниматься этим делом в Израиле - здесь моей нацистской душонке не так одиноко. Когда нас, любителей Гитлера, собирается вместе десять человек, это называется миньян.
Мой обед вкусен, а послеобеденный сон сладок: мы гуляем в нем рука об руку с моей любимой Мадлен (Олбрайт) и расчленяем, расчленяем, расчленяем Россию... Я просыпаюсь в слезах от счастья.
В этом размягченном состоянии особенно хорошо дается мне распространение заведомо ложных сведений с непременным осквернением памяти павших. Как никто умею я сопрягать словоблудие с аморализмом - и странно было бы не воспользоваться этим в обстановке полной безнаказанности.
Перед закатом, когда прощальный свет умиротворяюще льется на ступени Капитолия, я люблю пройтись по берегам Потомака, чтобы в районе Лэнгли получить инструкции на ночь. Как правило, выбор моих заокеанских хозяев колеблется между дискредитацией миролюбивой политики Путина и циничным разламыванием скреп, и я не могу отказать им в этой малости. В конце концов, мы делаем одно большое грязное дело!
...Вечерний чай с заслуженными печеньками остывает на столике у кровати - вдохновение, накатывающее на меня в этот час, не терпит отлагательств. О, этот сладкий миг, о это любимейшее занятие... Не трогайте меня, не отвлекайте на сексизм и педофилию, все потом! - я занят, я клевещу.
Я называю ворами и убийцами лучших, честнейших людей моего отечества, я нахожу какие-то особенные слова для каждого, блять, из них... Я не усну, пока не опорочу и отечество в целом, не засуну скрюченные пальцы во все язвы его, не расковыряю до крови его святую старину. Только тогда придет недолгий покой к продажной моей душонке, только тогда старина Морфей ударит меня наконец по маленькой злобной голове и отрубит до утра.
...Я проснусь поздно, когда все люди доброй воли уже давно ебашат на благо мира и прогресса - проснусь и буду лежать в слабой полудреме, мучительно пытаясь вспомнить, где нахожусь. В какой именно части света и как далеко от родных Сокольников прячусь от народного гнева и справедливого российского суда...

 

[Глокая Куздра]

Меж Европой и Китаем
не страна, а чей-то бред.
Мы иллюзий не питаем,
и у вас, надеюсь, нет.

 

[Глокая Куздра]

Вы объясните мне по сути,
Поскольку ясно не вполне.
Указ подписан. Подпись: Путин.
А стыдно почему-то мне…

 

[Глокая Куздра]

Марат Гизатулин​

Задумал я сегодня свой дом украсить — флаг повесить над ним. И место выбрал хорошее — перед въездными воротами в мою фазенду на шпалерах для виноградника и пашинфрута. Оказывается, флаги продаются в сувенирных магазинах.
В первом же сувенирном магазине сразу спросили, флаг какой страны меня интересует, надеются не Украины.
— Как вы угадали? Именно украинский флаг мне и нужен!
— Опоздали, сэр! Все украинские флаги закончились!
Во втором магазине меня тоже на смех подняли — украинский флаг ему подавай!
В третьем магазине повезло больше, там продавщица оказалась русскоязычная, сама из Тирасполя, из Приднестровья. Что вы, дедушка, говорит, украинские флаги закончились ещё вчера!
— Но я вам помогу, дедушка. Сегодня мы уже торгуем шведскими флагами вместо украинских. Там просто надо ножницами правильно поработать. Получится несколько украинских флагов, правда, поменьше. Я сама вам вырежу, если вы не возражаете.
Я со слезами смотрел, как эта девчушка ползала по полу, орудуя ножницами. Окончив работу, она заявила, что я ничего не должен платить, ибо она испортила товар. Я возразил и тут у нас чуть не до драки дошло. И всё-таки я заплатил ей цену шведского флага, а заплатить за работу с ножницами мне не удалось.
Я смотрел на эту красивую девчушку, а в головушке моей забубённой ворочались стихи любимого поэта, написанные своему другу Борису Слуцкому больше, чем полста лет назад

Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства.
А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.

 

[Глокая Куздра]

Александра Смилянская

Кто-то, конечно, хороший, но он не готов
сесть в автозак, а кому и Голгофа – не плаха.
Разница в принципах, в принципе, только пять слов:
Русский военный корабль, иди нахуй.

Голос из трубки спокоен, прерывист и глух:
«Мама, я в шапке, взяла документы, нет страха».
Дочка сегодня заснула в метро на полу.
Русский военный корабль, иди нахуй.

Если действительно хочешь для нашей земли
что-то хорошее – вон огород перепахан.
Зерна в карман положи, чтоб они проросли.
Русский военный корабль, иди нахуй.

Здесь возле арты чечен, беларус и казах,
Тут верят в Будду и Ктулху, в Христа и Аллаха.
Новые фрески распишем на новых церквях:
«Русский военный корабль, иди нах&й».

Этой империи нужен и Киев, и Крым.
Может быть я никогда не дождусь ее краха,
Но, будь уверен, мой правнук при встрече с твоим
Скажет: ты русский?
Окей.
Иди нахуй.

 

[САлена]

10:28, 20 марта 2022 Дмитрий Быков, обозреватель

Петр Саруханов / «Новая газета»
Два главных символа эпохи
— Лубянка-мать и Лужники:
При трезвом взгляде оба плохи,
Но первый лучше, мужики.
Два главных знака нашей бездны,
Страны, сидящей на колу,
И оба Путину любезны
И начинаются на «Лу».
(С них начинается и лужа,
В какую сел пропагандон,
И вождь Лука — куда уж хуже,
— И Луговой, и Лугандон —
Но правят родиной любимой
Лубянка-мать и Лужники,
Народ верховный и глубинный,
Каратели и пошляки.)
Но фиг ли спрашивать с Лубянки?
В отчизне все ее бранят.
Любой, хоть высосав полбанки,
Вам скажет, что Лубянка — ад.
В садизме там поднаторели,
Умом же — сплошь порожняки.
Их не отмоешь, в самом деле.
Иное дело — Лужники.
Вам всякий скажет без запинок,
Кто там играл и кто певал!
Там, правда, был когда-то рынок
— Но ведь не пыточный подвал!
Теперь там речь толкает Путин
В броневике-пуховике,
Машков, чей взор привычно мутен
— И та же муть на языке,
И Симоньян, и Канделаки,
И ряд запутинских Певцов…
На всех воинственные знаки,
У всех ухмылки подлецов.
Да, Лужники — портрет народа:
Его талантов и щедрот.
От генетического кода
Осталось только это вот:
Кому зачет, кому по штуке
Стремглав мельчающих рублей,
А кто со зла, а кто — со скуки,
Поскольку вместе веселей,
Но есть и множество идейных,
Уже взбесившихся почти,
Готовых за своих вождей,
Порвать очкарика в клочки —
На фронт их, ясно, не заманишь,
Но куражу не занимать
— Не за подачку, не за мани ж!
За русский мир, ядрена мать!
И раз идет такая пьянка
(А мы уже сроднились с ней),
То лучше все-таки Лубянка:
Она понятней и честней.
Народ пошел ужасно прыткой:
Не психодрама, а ситком.
Там предают себя под пыткой,
А здесь под песни, с хохотком.
Боюсь, Россию не отмолишь.
Ее прибрал Господень враг.
Лубянку, может, и отмоешь,
А Лужники уже никак.